?

Log in

No account? Create an account
Previous Entry Share Next Entry
Марина Ахмедова. Про обыски.
archi_com
Оригинал взят у ponny1 в Марина Ахмедова. Про обыски.
Журналист РусРепа Марина Ахмедова написала очень важный пост на тему обысков в Москве в сравнении с КТО на Кавказе. Всю неделю после обысков ко мне подходили молодые политики с Кавказа в МШПИ и рассказывали свои истории о том, как это вообще происходит на Кавказе. Надо сказать, что вся эта история вообще очень сильно повернула мое сознание в плане оценки всей кавказской ситуации.

Вот пост Марины Ахмедовой на эту тему:


По просьбам, поступившим от товарищей (мне нравится это слово) из фб, пишу пост об обысках на северном Кавказе. Я не присутствовала на большом количестве обысков, а когда присутствовала, то лишь в качестве наблюдателя. Это не совсем то, что быть обыскиваемым. Избиений при мне не было (возможно, потому что при мне). Но все живыми оставались – точно. Самое неприятное в обысках на Кавказе – это то, что к тебе снова придут. Придут – это факт. Если пришли с обыском, значит, взяли на заметку, и будут отрабатывать. Конечным этапом отработки может стать спецоперция – БТРы, развернутые в сторону когда-то обысканной квартиры. Это – да, неприятно даже для наблюдателя, он знает, что из оцепления никто живым не выйдет, и это несколько прискорбно, на чьей бы стороне ты ни был. Впрочем, я никогда не бываю ни на чьей стороне, потому что я гуманист и люблю разглагольствовать о ценности жизни.

Так же по просьбам я сейчас выложу ниже отрывок из своей книги «Хадижа» (хотя после того, как книга написана, а после нее написана еще книга, мне все те события кажутся далекими и не близкими, и выкладываю через не хочу).


Запомнился мне обыск в Махачкале, когда женщину держали на диване – словами и дулом автомата, время от времени обращенного в ее сторону. Да, с ней обращались грубо – словесно. Один раз ее толкнули, когда она хотела встать и воспрепятствовать. Ее сына подозревали в пособничестве боевикам (меня всегда призывают называть их «бандитами», но мне слово «боевики» нравится больше). Вещи вываливали, лапали эти вещи. Трогали трусы и использованные прокладки. Рылись в бачке с грязным бельем. Тогда ничего не нашли – ни сына, ни противозаконных предметов. Позже я узнала, что у них еще раз были с обыском, подкинули гранату (ну, я верю, что подкинули, только идиот будет держать гранату в квартире, взятой на заметку), завели уголовное дело, а еще некоторое время спустя этот сын был убит. Таких историй на Кавказе много. И к слову о возмущении московской общественности. Меня лично всегда удивляло тупое и многолетнее равнодушие данной общественности к этой проблеме. Ну, и к ряду других убийственных проблем. И поэтому мне не совсем понятно, почему теперь все проснулись, когда гламурные обыски проходят в Москве, а раньше не возмущались на возмутительнейшие события.

Я человек – высокомерный. Посты писать не люблю. Я люблю писать очерки, репортажи и книжки. Теперь пишу по просьбе хороших людей. Возможно, со мной случилась профессиональная деформация, и обыски, которые проходили в Москве одиннадцатого числа, не вызвали во мне возмущения (но я не говорю, что проводить их правильно и хорошо, я говорю только об истерике). Я даже порадовалась за людей, переживших обыски – хоть какой-то опыт с щекотанием яиц. Ну, мы же все знаем, что никаких гранат никому не подкинут, на диване под прицелом держать не будут, с кучей БТРов в центр Москвы не приедут и не раздолбают весь (весь!) жилой дом из-за одной квартиры. И не замочат где-нибудь в застенках, хорошенько попытав, а труп не подкинут куда-нибудь, где намечается еще одна спецоперация, а потом его же не продадут родителям за большие деньги.

Не надо мне желать, чтобы с обыском пришли ко мне. Я обыска у себя дома очень боюсь, потому что в моей жизни постоянно присутствует «фактор лотка». Вообще, я аккуратная, и иногда у меня дома бывает чисто. Но когда моя кошка зассывает свой лоток до невозможности, а сходить за новым наполнителем мне сильно лень, я очень расстраиваюсь. Я прямо впадаю в депрессию. И вяло спрашиваю себя – а зачем мне мыть чашку, если у меня грязный лоток? Когда в раковине скапливается гора, я расстраиваюсь еще больше, и спрашиваю себя – а зачем же мне теперь мыть полы, если у меня итак полная раковина грязной посуды и ужасный лоток? И всех, кто ко мне приходит, я останавливаю на пороге и говорю – «У меня зассанный лоток и ужас, как грязно». Стоя у двери, я описываю все кошмары своего бардака, и только когда гость уже готов бежать в страхе, я впускаю его в квартиру. Потом приезжает мама из Подмосковья, говорит, что я свинья, а я в это время бегаю в пижаме по квартире и ною, что мне нужна женщина, которая будет убираться, а главное – покупать лоток, потому что сама я – гений, и не могу. В общем, если бы ко мне в этот момент пришли с обыском и не дали бы объясниться на пороге, ну, хотя бы немного подготовить обыскивателей к моему бардаку, я бы умерла от позора на месте. А если бы в этот момент на мне бы еще была моя старая пижама с кошками и дыркой на заду, которую моя мама постоянно тянет в мусорку, но я успеваю ее спасти, потому что она – моя любимая пижама… Ну, еще если б у меня была грязная голова, тогда бы я и умерла, и провалилась бы сквозь землю одновременно. Вот почему я боюсь обысков. Но если дома чисто, нигде не валяется трава или что-то похожее на траву, и крупные суммы денег (блин, как я хочу, чтобы все это валялось у меня дома!), то не думаю, что следует так уж сильно истерить по поводу того, что кого-то обыскивает. Это не смертельно. Даже на Северном Кавказе.

(Отрывок. Это можно не читать)

Со вчерашнего дня я плачу, не переставая, и тетя плачет, а дядя на нас кричит. Потом тетя на меня кричит, чтобы я из-за этих шайтанов не плакала. Потом она кричит на дядю, и дядя снова кричит на нас.
Дядя говорит, эти люди, которых убили, – плохие. Я не знаю, кто плохой, кто хороший, мне только жалко. Клянусь, умереть от жалости могу.
Позавчера дядя ушел в ночную смену. В пять утра он тете на трубку позвонил, сказал, чтобы мы быстро оделись и ушли из дома. Я проснулась, когда тетя стала меня трясти. Открыла глаза, она в ночнушке стоит надо мной, глаза, как бешенные, растрепанная вся. От страха я закричала.
- Тихо давай! - шепотом крикнула она. – Быстро собирайся, уходим! Через две минуты машина за нами приедет!
- Что стало?
- Молчи, собирайся!
Я вскочила, руки у меня тряслись. Из окна уже светлело. Стала юбку на себе застегивать, пуговицу от страха оторвала.
- Иди мне помоги, - позвала из спальни тетя.
Она вытаскивала из комода золото и бросала его на платок, постеленный на кровати. Мы его завязали и положили ей в сумку.
- Обувайся быстро!
Я побежала в коридор. Тетя не могла надеть туфли – за ночь у нее опухли ноги. Я наклонилась помочь ей, она с силой давила мне сверху рукой на плечо. В этот момент как стали стрелять из автоматов, мы от страха закричали! У тети сразу трубка зазвонила.
- Уже началось! – кричала тетя. – Хорошо, Вагаб, хорошо! Все, как ты сказал, сделаю.
- Не успели мы, - сказала она мне. – Они там уже начали. Их окна на наш двор выходят, если из подъезда покажемся, могут в нас стрелять. Вагаб сказал, чтобы мы в дальнюю комнату ушли, пока тихо сидели. Если гранатометов у них нет, нашему дому ничего не угрожает.
Никогда я не обращала внимания на новости по телевизору. Сколько можно? Они каждую неделю свои операции устраивают, надоело уже. А теперь в нашем дворе началось. Даже дядя не знал, что так будет, он бы увез нас отсюда заранее.
Стреляли минут пять, потом мы два часа сидели в спальне, даже нос боялись высунуть. Уже стало светло. Солнце поднялось и било лучом из окна. Потом тетя встала и пошла в коридор.
- Тетя, ты куда? – испугалась я.
- В туалет надо, чай попить надо? Сколько тут сидеть можно? Они там в свои кошки-мишки играют, а я терпеть должна?
Я тоже вышла на кухню и включила чайник. Пока тетя была в туалете, я выглянула в окно. Во дворе стояли два бэтээра. На крыше гаража я увидела человека в пятнистой одежде и с черной маской на лице. Десять милиционеров прятались за пристройками того дома. Аман! Только сейчас заметила – почти на всех балконах пятого этажа, пригнувшись, стояли люди в масках, у них на глазах были какие-то странные очки, больше на пластмассовые коробки похожие. На крыше тоже были такие. Интересно, сколько там этих шайтанов прячется?
- От окна отойди, - сказала тетя.
Мы забрали из холодильника еду – сыр и колбасу – и снова ушли в спальню.
- Тетя, а как они будут по дому стрелять? – спросила я. - Там же тоже люди.
- Людей там уже нет, их эвакуировали. У них же подъезды с другой стороны, а у этих окна – с нашей.

Снова позвонил дядя. Сказал, что у этих только автоматы, но чтобы мы на всякий случай тихо сидели, потому что спецоперация только вечером кончится. Потом звонил из Москвы Русик, и тетя сказала ему, что все в порядке. Тетя не разрешила мне пойти в зал смотреть телевизор. Я подошла к окну, которое с другой стороны, и стала смотреть в него. Люди спокойно шли по своим делам, ехали маршрутки.

Так мы сидели до двух часов дня. Тетя постоянно ругалась, что они себе премиальные зарабатывают, а мы тут должны пухнуть, как в бочке. Она разрешила мне пойти подогреть обед, потому что все было тихо.

На кухне ничего не поменялось, но мне стало не по себе. День был очень солнечный, лучи падали на тарелки, стоявшие на столе, но есть с этих тарелок мне расхотелось. Я посмотрела по сторонам – мне казалось, из кухни что-то пропало. Но все было на месте. Может, так мне кажется, потому что из улицы не приходит никаких звуков? У меня появилось такое чувство в сердце, как будто кто-то щипает его наманикюренными ногтями.

Я только включила плитку, как с улицы раздался громкий голос: «Сдавайтесь, вы окружены!». Голос так сказал несколько раз. Я прислонилась к стене, чуть-чуть отодвинула занавеску и стала смотреть во двор. Со стороны пристройки бегали дети и снимали бэтээры на трубки. Одни милиционеры прогоняли их, другие – грызли за пристройками семечки. Потом на середину двора вышла женщина в черном платке, ее вели двое мужчин в масках.

- Тетя! – позвала я. – Иди, посмотри.
Тетя вышла из спальни, и тоже прислонилась с другой стороны окна.
Женщина встала прямо под окнами этого дома.
- Сынок! – крикнула она. – Мамин! Выходи да!
Из окон никто не выглядывал. Женщина стояла одна и ждала. Рядом с ней уже никого не было – те двое отошли. Она стала тянуть к дому руки, и несколько минут стояла так молча с вытянутыми руками.
- Сынок! – снова позвала она, когда никто не ответил. – Душа мамина! Выходи, ничего тебе не будет! Клянусь, ничего не будет! Выйди да, красавчик мамин! Ничего тебе не сделают! Сынок, выходи!
Она так тянула руки, как будто хотела дотянуться до пятого этажа. Никогда еще в городе не было так тихо.
- Сынок! Бабушка дома ждет! У бабушки с сердцем тоже плохо! – снова стала звать она. – Аминка ждет! Джамилька ждет! Выходи, мамин! Сдавайся да! Ничего тебе не будет! Сдавайся, душа мамина! Красавчик мами-и-и-ин!
Клянусь, у меня слезы сами из глаз покатились, пока ее слушала. Женщина стала ломать себе руки и плакать. Из окон все равно молчали, а она все равно не уходила.
- Мама, уходи да! Я не выйду! – крикнули из окна.
- Сынок, мамин, как не выйдешь?! Выйди, умоляю тебя! На коленях тебя умоляю! – она встала на колени. – Душу мне не убивай, сынок! Мама тебя любит! Ты мамин! Выходи, сдавайся! Красавчик ты мой! Ты как больно маме делаешь!
- Мама, встань да! Я все равно не выйду! Не унижайся перед ними! Уходи да!
- Клянусь, ничего тебе не сделают!
- Мама, я не выйду! Все!
- Сынок! Мамин! Сдавайся! Сынок, сдавайся да!

Она еще кричала и тянула руки, но ей больше никто не ответил. Потом к ней подошли люди в масках, взяли ее за руки, подняли с колен и стали уводить. Она снова кричала, потом перестала. Мы с тетей стояли и плакали. Не прошло и минуты, как из окна на пятом этаже показался молодой парень с автоматом. Аман! Он, кажется, мой ровесник! Он стал стрелять вниз. Мы с тетей упали на пол. Начал пулемет, он сыпался мне в уши, как мелкие острые бусинки. Потом, наверное, бэтээры, потому что наш дом затрясся, тарелки упали со стола. Я ничего не слышала, как будто оглохла. Потом все успокоилось. Мы лежали на полу, и было очень тихо, пока из окон с другой стороны не послышалась свадьба – машины ехали на большой скорости и гудели. С мечети пришел азан. В другое время я люблю слушать голос муллы – такой он звонкий и чистый. Но сейчас звуки свадьбы и азан почему-то показались мне еще страшнее, чем звуки пулемета и бэтээров. Я приподнялась и посмотрела в окно. На том месте, откуда стрелял парень, появилась черная дыра.
- Тетя, все закончилась, - сказала я. – Их убили.

В тот вечер в нашем дворе было настоящее толпотворение. Все прибежали посмотреть, что стало с домом. Женщины, которые в нем жили, откуда-то выбежали в халатах и тапочках и стали кричать, что их квартиры разрушены, а кто теперь за это будет платить. Мы тоже вышли во двор.

Бэтээры уехали, на их место приехали милицейские машины. Они светили мигалками, гудели. Постоянно громко объявляли, чтобы все разошлись.

- Ты видишь, наша квартира вся черная! – кричала женщина в халате и толкала мужчину, который стоял на холоде в резиновых тапочках и рубашке. – Что теперь делать, а?
Она его дергала, а он стоял, молчал, потом ему видимо тоже надоело, и он крикнул:
- Скажи спасибо, что живы остались!
- Разойдитесь! – к нам постоянно подходили менты и махали на нас автоматами, но людей становилось только больше.
- В Сепараторном, говорят, вот так тоже люди собрались после спецоперации, подошел смертник и взорвался, чтобы отомстить, - сказала одна женщина рядом со мной.
Я стала оглядываться по сторонам – вдруг тут правда какой-нибудь смертник стоит, взорваться хочет. Уже потемнело, включились фонари, но все равно было плохо видно. Я стала смотреть на лица людей. Никто из них не был похожим на смертника. Аллах… Я вздрогнула, и мои ноги снова приклеились к земле. Это он! Откуда он тут!
- Махач! – сказала я одними губами.

Он стоял далеко от меня. Он не мог услышать, как я позвала его – я слишком тихо произнесла его имя. Но он как будто тоже вздрогнул и повернулся ко мне. От фонарей его лицо казалось совсем белым, а глаза сверкали, как два каспийских моря на солнце. Мы стояли и смотрели друг на друга. Мои глаза притянулись к его, как магниты. Я не могла оторваться от них, хотя кто-то проходил и постоянно толкал меня в плечи. Я бы стояла и смотрела на него всю ночь, но он повернулся и ушел. Темнота быстро съела его спину в черной дубленке.

Что Махач там делал? Я никак не могла успокоиться – ходила по комнате, не могла сидеть спокойно, не могла стоять.
- Хадижа, хватит ходить! – прикрикнула на меня тетя.
Я села на диван, но мои ноги не могли сидеть. Что-то подталкивало меня, я встала и снова начала ходить. Не знаю, сколько километров в тот день я прошла по комнате.
Приехал дядя и стал на нас ругаться из-за того, что мы жалели этих шайтанов.
- Я – мать, - кричала тетя. – У меня тоже сердце есть!
- Пусть их матери следят за своими детьми! – кричал дядя. – Они эту квартиру за сорок пять тысяч в месяц сняли! Откуда у них такие деньги? Четыре автомата оттуда вынесли. Откуда у них, если они такие бедные овечки? Сколько наших они из этих автоматов уложили, ты знаешь? Эти шайтаны мать-отца родного за деньги продадут!
- Аллах, как жить?! Как жить?! – била себя в грудь тетя.
- Они нас убивают! Как на охоту на нас ходят! Меня ты почему не жалеешь?! Тебе это без разницы да?!
- Не надо там работать! – крикнула тетя. – Тысячу раз тебе сказала, уходи оттуда!
- Где мне работать? Покажи мне тогда, где работать?! Тут хоть один завод есть? Фабрика есть? Я бы пошел! Я что ли хочу под прицелом каждый день жить?! Бизнес тут дадут тебе делать?! Никто не даст! Я для кого работаю?! Для вас я работаю! Мне это что ли надо?! Русику квартиру в Москве купи! Дом построй! Для себя я что ли работаю?!
Тетя встала из кресла, схватила свою сумку, вытащила платок, развязала его и бросила все золото об стену.
- На тебе твое заработанное! – крикнула она. – Пусть все пропадом провалится!
Кольца, серьги и кулоны ударились об стену и покатились под диван. Тетя стала тянуть себя за пальцы, еле стянула бриллиантовые кольца и их тоже бросила об стену. А собирать потом кому? Мне собирать. Иногда тетя такие скандалы устраивает.
- Зухра, успокойся да, - тихо сказал дядя. – Думаешь, мне это нравится? Ты знаешь, что в уразу было? Приехал псковский ОМОН, уложили они боевиков, штабелями трупы сложили, сами рядом сели поесть-попить, и нас зовут – давайте, присоединяйтесь, ребята. Адильбек говорит – нет, мы не можем, у нас ураза. А они, знаешь что, спрашивают? А вы что, тоже мусульмане? – спрашивают они. Ну да, говорит Адильбек. А они отвечают: нет, вы – не мусульмане, вот мусульмане, и показывают на боевиков… - дядя замолчал и провел рукой по лысой голове. – Ты, Зухра, ничего не изменишь. В такое время мы живем. Поняла? Люди не виноваты, время виновато.
- Ужинать будешь? – спросила тетя.
- Давай, что-нибудь съем, - сказал дядя Вагаб, и она пошла на кухню, разогревать ему ужин.

Если, как дядя Вагаб говорит, люди не виноваты, то получается, среди них нет плохих и нет хороших. Тогда получается, все они одинаковые – те, кого убили, и те, кто их убил? Мне теперь иногда такая мысль в голову приходит – хорошие люди чаще попадаются в селах, а в городе – плохие. Что, разве одни наши сельчане пришли бы убивать других? Что они привели бы чью-то мать и спокойно смотрели бы на ее слезы? Никогда такого позора в нашем селе бы не случилось! Они бы на колени перед матерью встали, даже если бы она их врагов родила. А старики сами бы решили, как им мириться или драться. Но никогда бы наши сельчане не стали чужой дом окружать и стрелять по нему.

Дядя говорит, они убивают, чтобы другим было хорошо, чтобы всем другим людям добро было. Но они же, когда убивали, не принесли никакого добра той матери, которая просила сына выйти. Клянусь, до сих пор она стоит у меня перед глазами с протянутыми руками. Значит, они же, которые убивают, ничего хорошего не приносят. И еще я другое не понимаю – зачем, чтобы делать хорошее, надо делать плохое? Аллах, ты дай мне понятие, потому что получается, я ничего в этой жизни не понимаю. В детстве дедушка мне показывал белого барана и черного. Белое – хорошее, черное – плохое. Не бывает же так, чтобы один и тот же баран один год был черным, а другой год – белым? Поэтому если ты делаешь плохое, даже чтобы было хорошо, то уже же нельзя сказать, что ты белый и, как баран, пушистый? Редко, но бывают черно-белые бараны, тогда трудно определить, добро это или зло. Так, наверное, и люди в городе – черно-белые бараны.

Еще, Аллах, я не понимаю, почему все говорят, что ты справедливый. Я не верю в то, что ты такой уж справедливый, хотя уважаемые люди – мулла и старики – о твоей справедливости постоянно говорят. Сегодня, например, опять об этом по телевизору напоминали, а потом еще какой-то ученый человек сказал – «Рай под ногами ваших матерей». Что-то не верю я, чтобы под ногами у той женщины сегодня рай был. Там только земля была, помятая бэтээрами. Поэтому я и не понимаю, зачем постоянно говорить одно, когда в жизни происходит совсем другое. Мы же не ушами живем. Ты, получается, справедливый, а мир тогда почему создал несправедливый? Клянусь, я хочу это понять. Спать не могу, хочу понять. Если бы ты был справедливый, разве моя бабушка пахала бы так всю жизнь за копейки? Что, умерла бы моя мама? Или если ты справедливый, почему муж той беременной должен со сломанной головой лежать на стройке? Она же беременная все-таки! У нее родится ребенок, а он уже без отца. Когда умер мой отец, мне всегда казалось, что меня наполовину нет, как будто я родилась с одной рукой, одной ногой и одним глазом. А когда умерла моя мать, мне стало казаться, что я совсем не рождалась. Иногда я просыпалась ночью на шерстяном матрасе, постеленном в нашем доме на полу, и, клянусь тебе, не могла понять, где я, откуда я и как мое имя. Клянусь, если ты мне не веришь! Я лежала так на матрасе, мне было темно, страшно и холодно оттого, что я ничего не помнила. Проходило несколько минут или секунд, и я вспоминала. Но эти минуты или секунды тянулись слишком долго, и они были очень темные и страшные. Наверное, вот так себя чувствуют те, кто не родился.

Когда я узнала, что Махач женится на Сакине, я стала чаще просыпаться и ничего не помнить. И стала думать о том, что справедливей было бы, если б я не родилась. Справедливей было бы, если бы у той матери остался сын, потому что несправедливо же убивать у нее душу, она же сказала – ты душу мою убиваешь. А если ты написал, что рай под ногами матерей, то почему ты тогда, когда ее душа умирала у нас на земле во дворе, не пожалел ее душу? Это же справедливо было бы, если бы ты пожалел? Справедливо было бы, если бы ты забрал все банкетные залы и рестораны у Хадижат Абдуллаевны и ее мужа. Справедливо было бы, если бы каждый получал по заслугам. Но все получают наоборот – черные бараны получают добро, а белые – зло. Если ты справедливый, то почему то, что ты создал, несправедливое? Если говорят, когда ты не хочешь, даже волос с головы не падает, то почему да такие вещи творятся? Получается, ты так хочешь. Тогда я тоже не знаю, почему я тебя должна считать справедливым. Нету получается в этом мире справедливости. Вот эти люди, которых убили, - дураки, потому что они говорят, что за справедливость воюют, а ее нет. Глупо же воевать за то, чего нет.